Частота души Скроминского. Забайкальский художник рассказал, как создаёт свои полотна

Вячеслав Леонидович встаёт рано и уже часам к восьми приходит в свою мастерскую. Пока солнце не поднялось достаточно высоко, чтобы залить светом мансарду, читает книги из богатой личной библиотеки или принимает гостей, а затем встаёт за мольберт. Такой распорядок дня выработан годами: без самодисциплины художнику никуда.

Благо, всё в этом помещении настраивает на созидательный лад: десятки картин на стенах, подаренные друзьями скульптуры на полках, виниловый проигрыватель, потёртый платяной шкаф, фортепиано, радио, столетние деревянные санки, прочий антиквариат, и даже этот четырёхметровый молочай, упирающийся зелёной головой в потолок… Романтика!

Фото Евгения Епанчинцева

Только, вопреки стереотипам и ожиданиям, непременно возникающим при попадании в мастерскую, творческий процесс Скроминского не очень похож на красивую картинку из кино, где художник в берете набекрень безмятежно водит кистью по холсту. Иной раз под конец рабочего дня Вячеслав Леонидович падает на диван голодный, перепачканный краской и, признаться честно, в полном непонимании, на что потратил последние четыре часа жизни! И всё-таки, слава богу, в большинстве своём часы эти проходят весьма продуктивно, а иначе работы автора не становились бы частью многочисленных выставок, не хранились бы в музейных и частных коллекциях по всему миру и не являлись бы неотъемлемой частью бренда нашего края.

Недавно мы побывали в гостях у заслуженного деятеля искусств Забайкалья. Вячеслав Скроминский рассказал, каково это — быть художником, как создаются его полотна, какие он имеет предпочтения в искусстве и что служит для него источником вдохновения.

— Что вы считаете точкой отсчёта своего творческого пути? В ранних интервью вы говорили, что ещё с детства знали, что будете художником. Но когда стали себя таковым признавать?

— Да, действительно, с детства мне безумно нравилось именно это — живопись, запах краски, сама изобразительная суть, а не какие-нибудь велосипеды и машины. Я всё мечтал увидеть настоящего художника за работой. А потом начал общаться с нашим соседом — Василием Ниловичем Голубевым, великим человеком и очень хорошим художником, который много лет возглавлял Читинское отделение Союза художников СССР. В свои шесть или семь лет я брал у него первые уроки рисования.

Фото Евгения Епанчинцева

Лет в девять бросил музыкальную школу, поступил в художественную и, окончив её в 14 лет, продолжил обучение в Иркутске. Само собой, там уже начал делать первые шаги к осознанию себя как художника, но всё же это была учёба. После отслужил в армии, некоторое время работал в Художественном фонде СССР — рисовал плакаты советского периода, портреты вождей, параллельно занимаясь творчеством. Примерно с 1980 года начал участвовать в региональных выставках, и, наверное, этот период можно считать точкой отсчёта.

— С тех пор прошло уже более 40 лет. Изменилось ли за это время ваше понимание «хорошего» искусства и видение собственного творчества?

— Пожалуй, какая-то трансформация происходит. Раньше думали, что Иван Шишкин не художник, но ведь это большой мастер. Сейчас кто-то ценит фотореалистичность, однако такая «фотография» всё равно не производит того же эффекта, что работа, пропущенная через душу автора. Насчёт собственного творчества — форматы диктует сама жизнь. Я пробовал себя и в реализме, и в некотором роде абстракционизме, но редко. Люблю писать портреты и природу. В последнем случае нужно добиваться того, чтобы изображение воздействовало на зрителя, передавало запахи, чувства. Чтобы он мог не просто смотреть на картинку, а буквально дышать этим воздухом.

— А как вам удаётся достигать этого эффекта присутствия?

— Добиться этого получается, когда частота вибраций внутри тебя совпадёт с тем, что ты видишь, когда пишешь с натуры. То есть ты сам должен находиться в моменте и стараться передать то, как среда воздействует на тебя. А фальшь, пустышку люди чувствуют сразу. Но и наоборот, зрители могут наделять картину дополнительными эмоциями, когда у них возникают собственные ассоциации. Тогда они посмотрят на изображённую одинокую чайку, они подумают: «О, это я и моя грусть!»

В портретах несколько иначе. Знаете, это немного надуманно, когда говорят, что нужно передать внутренний мир человека… Как ты прочитаешь его в глазах натурщика, если видишь того впервые? Поэтому нужно передать хотя бы своё общее впечатление от него. Я в этом плане люблю юмористические шаржи: иногда они позволяют показать больше, чем парадный портрет.

Картины Вячеслава Скроминского. Фоторепродукция Евгения Епанчинцева

— Вы говорили, что стремитесь к наиболее точному изображению действительности и, если пишете абстракцию, у вас возникает ощущение, что вы обманываете зрителя. Почему для вас важно показать действительность такой, какая она есть?

— Эти слова не стоит воспринимать в лоб. Изображать действительность такой, какая она есть, значит творить в реализме. А реализм бывает разный. Он может быть бездушным, а может быть, как у Исаака Левитана, живым и дышащим. Это только кажется простым — пойти на природу и написать то, что увидел. На самом деле очень сложно передать свои чувства через кисть.

Картина Вячеслава Скроминского. Фоторепродукция Евгения Епанчинцева

— С натюрмортами, наверное, ещё сложнее?

— Да, их же нужно составить так, чтобы гармонию создать. Абстракция тоже сложна, ведь там нет сюжета, только ассоциации и ритмы.

— Смотрела телевизионный сюжет 2018 года, в котором вы упоминали, что пишете портрет своего сына. А часто ли вы вообще пишете портреты своих близких? Возникают ли у вас с этим сложности, например, из-за чувства особой ответственности?

— Сложности возникают, но не из-за ответственности. Когда писал сына, он же был маленький — крутился, вертелся. А создавать портрет по фотографии не хотелось: камера одним своим «глазом» искажает картинку, а потом я ещё «навру» своей кистью. Поэтому я делал наброски, а потом по ним создавал полноценную работу.

Жену по молодости писал, до сих пор у неё висит этот портрет, ещё создавал рисунки наших ребятишек. Но в целом занимаюсь этим редко, даже не знаю почему.

Фото Евгения Епанчинцева

— Вы забайкалец в первом поколении и искренне влюблены в этот регион. Как вы считаете, благодаря чему сформировалась такая привязанность?

— В детстве я часто выбирался на природу — до 15 лет жил в частном доме возле леса в верховье Кайдаловки. Там с пацанами бегали и из рогатки стреляли. Всю жизнь этим воздухом дышу. Мне нравится наш парковый лес, он такой чистый. В Иркутске совсем другой, какой-то папоротниковый — там запутаешься. А тут всё понятно.

— И тем не менее больше всего вам нравится заниматься живописью на Байкале и на Кодаре.

— В этих местах руки сами тянутся к кисти — такой масштаб, восторг. Как вода искрится на Байкале, нигде такого нет. Такое свечение, будто бриллианты в воде. А горы Кодарского хребта будоражат, это настоящая природа, место силы. Был там на плэнерах раз 30, какое-то время ездили каждый год. А на Байкал и того чаще.

Но и наша типичная забайкальская природа мне тоже нравится, хотя она и скромная, невзрачная, серенькая. Я родился здесь, и мне нравятся эти сдержанные пейзажи.

Картина Вячеслава Скроминского. Фоторепродукция Евгения Епанчинцева

— Что самое необычное для себя вы писали? Возможно, нечто такое, что стало для вас вызовом?

— Каждая работа — это вызов. Ты всегда находишься в поиске правильного хода. Иногда приходится трансформировать изображение, например, умышленно упрощать некоторые детали, чтобы акцентировать внимание на других, или выдумывать сюжет для каких-то картин.

Пожалуй, одни из самых необычных моих работ — написанные в жанре фантазии, например «Вечность», навеянная ассоциациями о скоротечности времени, и «Искушение», вдохновлённая прочтением книги Пелевина и повествующая о борьбе героини со своими внутренними демонами.

Фото Евгения Епанчинцева

— У каждого творца есть работы, которые хранят в себе особенные воспоминания, может быть, даже приводили к судьбоносным событиям. Есть ли у вас такие?

— Однажды девушка, расставаясь со своим молодым человеком, заказала у меня свой портрет в обнаженном виде, хотела подарить ему на прощание. Позже я встретил её, и она рассказала, что эта картина помогла возобновить их отношения: он увидел её как-то по-другому. Достаточно судьбоносно?

— Да, но всё же это судьба другого человека. А что насчёт вашей?

— Они всегда судьбоносны. Ты как бы постепенно пишешь свою судьбу. Работа может простоять лет пять, а потом вдруг её замечают и платят за неё хорошие деньги или приглашают на выставку, и ты продвигаешься. У меня такое было неоднократно. Например, именно так я стал участником выставки в Государственном Кремлёвском дворце во время дней Забайкалья в Москве в 2023 году.

Есть среди моих работ те, которые я считаю главными, и часто думаю о том, какую замечательную персональную выставку можно было бы сделать, если бы я их не продал.

Фото Евгения Епанчинцева

— Интересно, а что же художникам приходится делать в такой ситуации? У фотографов есть негативы или цифровые копии, с помощью которых можно напечатать сколько угодно работ для выставки. А у художников оригинал в единственном экземпляре.

— Ничего не сделаешь. Счастье, если ты хотя бы сфотографировал себе на память работу. Раньше существовало мнение, что не нужно продавать этюды, потому что это наша база, с которой мы потом можем писать картины. Но, к сожалению, в реальной жизни придерживаться этого не всегда получается. Денег нет — продал кому-то этюд. Они всегда быстро расходятся. Сейчас у меня уже пустая мастерская — месяц назад увёз в Иркутскую галерею работ тридцать.

— С какой галереей там сейчас сотрудничаете?

— С арт-галереей «Диас». С другими — запрет. Галеристы борются за художников, чтобы они отдавали свои работы только им. Вернее, правило такое: один город — одна галерея. В Чите сотрудничаю с Забайкальским краевым художественным музеем. Многие работы я продавал или дарил знакомым, друзьям, и они тоже выставляют их на продажу. И так как фамилия на них стоит моя, иногда сложно доказать, что распространял их не я лично.

Фото Евгения Епанчинцева

— Ваши картины можно встретить и за рубежом. Как они туда попадали?

— Был у меня друг — архитектор и поэт Владимир Пламеневский, который открыл в Листвянке картинную галерею. Она завоевала огромную популярность, и вскоре её включили в иностранные туристические маршруты. К Володе съезжался весь мир, а потому и картины, выставлявшиеся у него, разлетались по всему свету: от Японии до Америки и Африки. В их числе были и мои картины.

Володя ушёл из жизни в 56 лет от рака, но последние 10 лет были насыщены плодотворной работой. Вокруг него объединилось много художников. За лето в его усадьбе могло пожить человек триста, и иной раз он даже не знал, кто у него гостит. Оплату с них он не брал, просто было время, когда деньги не играли никакой роли. Там просто царила хорошая творческая атмосфера.

— А вы свои работы видели за рубежом?

— Да, конечно, даже в музеях видел, допустим, в Китае. Там и копии делают с работ наших забайкальских художников, в том числе с моих.

После завершения картина начинает жить своей жизнью. Кто-то её продает, передаривает, за всеми перемещениями не уследишь. Иногда попадаются мои картины в каких-нибудь журналах с интерьерами. А однажды на Арбате в Москве я увидел, что мою картину «Искушение» кто-то копирует и продаёт.

— Как относитесь к такому плагиату?

— Спокойно. Всё равно так же, как у меня, не получится. Путь человек заработает, если хочет. Всё равно в конце дней большинство из нас забудут, и я отношусь к этому совершенно спокойно.

Фото Евгения Епанчинцева

— Мне нравится задавать людям с креативным мышлением один вопрос. А вы к тому же затронули смежную тему… Какая музыкальная композиция совпадает со звучанием, частотой вибраций вашей души?

— Ария Мельника из оперы «Русалка» в исполнении Фёдора Шаляпина. Это просто чудо. Часто слушаю её — как-то гармонично она в меня вошла. Сегодня утром уже слушал. Давайте поставлю пластинку!

Беседовала Екатерина Ерёменко.